Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

них с «политической» точки зрения, но в этот период он действовал в союзе с Германской империей, а последняя имела зафиксированные источниками (хотя и более поздние) контакты с печенегами (миссия Бруно Кверфуртского в 1008 г.) (Назаренко, 1996а. С. 32). Болеслав мог попытаться воздействовать на печенегов через своего зятя и союзника Святополка Туровского, имевшего хорошие отношения с некоторыми печенежскими ханами, — но тоже позднее. Кроме того, и Болеслав, и Германия имели общие интересы, но в конце X в. совсем в ином регионе: в землях восставших в 983 г., после смерти Оттона II, полабских славян. Опасаться же вмешательства Владимира на стороне последних или даже Чехии, вряд ли сохранившей союз с Русью после «аннексии» ею Карпатской Хорватии, не приходилось. Нейтрализация Руси как потенциального союзника Дании также потеряла актуальность. Последняя могла не опасаться германского вторжения из-за славянского восстания на их пограничье и восстановления дружественного Дании Вендского (Ободритского?) княжества («Сага о йомсвикингах», «Сага об Олаве Трюггвасоне»). Сам же Свейн Вилобородый в 90-х гг. имел интересы уже не в Поморье и Прибалтике, где он мог быть хотя бы отчасти заинтересован в содействии Руси, а в Англии и Норвегии. В последней же утвердился бывший соратник Владимира — Олав Трюггвасон, являвшийся врагом (после 995 г.) и для Свейна Датского, и для Олава Шведского. В итоге последний охотно поддержал норвежских изгнанников, напавших в 997 г. на Ладогу. Но все эти события на Балтике могли отрицательно сказаться на обороне южных рубежей Руси лишь в плане ограничения притока варягов. Действительно, ПВЛ ни разу их в этот период не упоминает, хотя в статье 997 г. об обращении Владимира за помощью на Север могла бы (по аналогии, например, с событиями 1034–1036 гг., где их активное участие в борьбе с печенегами же отмечено). Однако это ни в коей мере не означает заинтересованности ни одной из скандинавских стран в натравливании печенегов на Русь, хотя действия норвежских изгоев под Ладогой и печенегов под Белгородом в 997 г. выглядят на удивление согласованными.

Остается одно направление — к югу от Карпат, где границы державы Владимира вышли к подчиненной венграм Словакии и Трансильвании. Однако ни о каких планах экспансии Древней Руси в этом направлении в источниках не содержится ни малейшего намека, что, кстати, и неудивительно в свете предполагаемой «доктрины» Владимира по восстановлению границ времен Игоря. Сами же Геза и Иштван в это время готовили дипломатическую почву на Западе в преддверии борьбы с мадьярской военно-родовой аристократией (Жемличка, Марсина, 1991. С. 180–182). Их вряд ли заботили вопросы расширения или сохранения территориальных рамок еще не устоявшегося и сложносоставного Венгерского «государства», если только Владимир с какой-то целью не собирался установить отношений с кем-либо из местных «племенных» князей, что маловероятно. По этим же причинам нереален русско-венгерский союз антипеченежской направленности. Остается одно: продвижение русских на те территории, где пытались закрепиться и печенеги. После присоединения Хорватии открывался путь вниз по Пруту, Днестру и Южному Бугу к землям, хотя и формально, но входившим в державу Олега и Игоря, тиверцев и уличей. Именно здесь могли скреститься интересы Руси и не менее трех из восьми печенежских «фем» (Гиазихопон, Нижняя Гила, Иавдиертим) (Константин Багрянородный, 1991. С. 157). По данным археологии, славяне удерживались на Днестре, по крайней мере, до середины XI в. (Седов, 1982. С. 130), а то и позднее, но уже именно в «киевских», а не местных крепостях (Русанова, Тимощук, 1977. С. 74–81; Винокур, Тимощук, 1977. С. 73–80). Продвижение русских на юг по этому коридору могло сомкнуть границы Руси, Первого Болгарского царства или Византии в низовьях Прута и Дуная, что грозило непредсказуемыми последствиями как для последней (в свете ее борьбы с Болгарией), так и для печенегов, закрывая им в случае чего выход из причерноморского «мешка» через Добруджу, особенно в связи с достоверно существовавшими русско-торческими контактами.

Безусловно, это — гипотеза, причем пока абсолютно «открытая», но она хотя бы отчасти объясняет заинтересованность и Византии, и самих печенегов в давлении на русские границы. Со времен Святослава прошло не так много времени, призрак Переяславца на Дунае как столицы его «империи» был еще жив в умах василевсов. Особенно если при этом были, хотя и гипотетичные, перспективы смыкания болгаро-германского с допускаемым в историографии германо-русским союзом 991–992 гг. (Ludat, 1968. S. 44; Liibke, 1989). А.В. Назаренко отрицает его возможность, исходя не только из Источниковых, но и политических соображений (Назаренко, 1994. С. 134), однако никто и не говорит о реальной ценности союза. После изгнания Болеславом мачехи Оды и двух ее сыновей (Титмар Мерзебургский, 2005. Гл. IV, 58) угроза такого сближения Германии с чуть ли не главным и сильным врагом Польши на востоке могла подействовать на только что занявшего престол князя отрезвляюще. В этом же контексте он мог воспринять действия русских войск в Карпатах. Царьград, в свою очередь, мог истолковать явно демонстративные, если они вообще имели место, дипломатические демарши Оттона III в превратном смысле (в плане сближения Владимира с «латинством») и попытаться заранее нейтрализовать его в аспекте возможной помощи «комитопулам» Болгарии. Выход же русских к «Белобережью» (доступ куда им специальной статьей закрывал договор 944 г.) и устью Дуная, да еще по суше, минуя и печенежские степи, и море, где все еще господствовал византийский флот, был вряд ли по душе Василию и Константину, несмотря даже на возможные перспективы совместной борьбы с печенегами, особенно в Крыму[228]. Наоборот, действия воинов «фемы» Харавои (Константин Багрянородный, 1991. С. 157), а скорее всего, и других печенежских орд, как обозленных, так и использовавших последствия хорватской войны Владимира в 992 г., безусловно, отвлекали печенегов от разорения окрестностей Херсонеса и «Климатов». Печенеги, конечно, воспользовались отсутствием князя и дружины (он был в земле хорватов) и удар нанесли по центру русской обороны Правобережья, главной крепости и «дружинному лагерю» Белгороду, только что перестроенному и, возможно, не с полным гарнизоном. Вероятно, на такой шаг могли решиться все четыре правобережных орды, в том числе и соседи уличей и тиверцев, а не только «фема» Харавои, ближняя к «Росии». Каковы бы ни были причины натиска большинства печенежских орд (лишь две-три из восьми могли быть скованы гузами — торками и отчасти аланами), он породил к жизни такой механизм укрепления власти, как оборонительные войны. Именно этот вид данного подтипа механизмов ускоряет и служит главным фактором консолидации уже созданного, особенно в дружинной форме, государства. С другой стороны, он в некоторых аспектах тормозит внутренний политогенез, сосредоточивая не только военные, но и на какое-то время все виды функций государства в руках дружины. Главный вопрос здесь — не столько источники, сколько методы